Творение золотой мелодии
Stats
Lv.
90/90
Базовая атака 510
Шанс крит. попадания 27.6%
Weapon Effect
Переплетение дня и ночи
Переплетение дня и ночи
Каждые 10 сек. экипированный персонаж поочерёдно исполняет Гармонический фрагмент, активируя следующие эффекты в таком порядке: повышение силы атаки на 18% > повышение мастерства стихий на 120 ед. > повышение урона реакций Звёздного блеска на 28%. Каждый эффект Гармонического фрагмента длится 10 сек. и срабатывает, даже когда экипированный персонаж не на поле боя.
Активация реакций Звёздного блеска также дополнительно на 12 сек. наделяет эффектом Гармонический фрагмент: Полифония, аналогичным эффекту Гармонический фрагмент, который действует при активации реакций Звёздного блеска. Этот эффект складывается с исходным Гармоническим фрагментом и может возникнуть один раз в 12 сек.
Активация реакций Звёздного блеска также дополнительно на 12 сек. наделяет эффектом Гармонический фрагмент: Полифония, аналогичным эффекту Гармонический фрагмент, который действует при активации реакций Звёздного блеска. Этот эффект складывается с исходным Гармоническим фрагментом и может возникнуть один раз в 12 сек.
Total Materials
Description
Тяжёлый меч, украшенный золотом. Легенда гласит, что в далёком прошлом он был любимым оружием некоего великого гармоста. В торжественном пассаже, возведённом из белого камня, вечная священная мелодия плавно струится из-под пальцев музыканта.
Златовласый дружище, поглаживая великолепное пурпурное одеяние, склонился к уху музыканта и прошептал тихим голосом.
«Мой добрый друг, мой брат, подними голову и взгляни на этих невежественных рабов»
В голосе, нежном, словно песня и мёд, как всегда сквозило неприкрытое высокомерие.
«Глупая чернь, вообразившая, что тяжкое бремя, возложенное на нас, — не что иное, как праздная роскошь и порочные наслаждения»
«Как жаль, как жаль... Столь дивное соло — и всё же лишь низвергнуто в бренную пыль мирскую»
Музыкант прекратил перебирать струны и, не возразив, лишь испустил тихий вздох.
Да уж. Хоть и способна пробудить кости земли, явить чудо, немыслимое для простых смертных,
Долг Настройки инструмента, очищающей скорбь бесчисленных вод, по сути своей всё так же сжигает душу, словно хворост.
Скорбь, боль и ненависть, что текут по высоким каналам, — всё это они должны гармонизировать и очищать,
дабы великий обет сострадания Царя богов, обитающего в Золотом дворце, — обет спасения всех живых существ — мог воплотиться в явь.
«Не позволяй гордыне и высокомерию застить твой взор, мой добрый друг, мой брат»
«Мы удостоились вознесения именно для того, чтобы направлять и спасать тех невежественных рабов, о которых ты говоришь»
«Если ты испытываешь к ним лишь презрение, как же ты сможешь исполнить безупречную мелодию Севаста?»
Златовласый дружище холодно хмыкнул, упрекая его в слабости, а затем сел рядом с ним и тронул струны Джинна,
Вслед за затихающим эхом струн в его мыслях, которые должны были быть безупречны, всплыл призрак минувших дней.
В те времена он тоже был одним из тех невежественных людей ушедших времён, лелеявшим то, что ныне представляется не более чем слабостью — надежды,
Но лунный свет цвета воды и нежные слова любви растворились в рёве боевых рогов, оставив лишь неисполнимые клятвы.
Быть может, ему и вовсе не следовало становиться гармостом, думал он, ведь он никогда не питал никаких возвышенных безумных грёз,
Он лишь, как и прежде, втайне надеялся, что потомки высокого моря будут избавлены хотя бы от малой толики страданий.
«Она никогда не верила ни в каких богов, ведь те, кто верит в богов, не стали бы творить зверства, прикрываясь их именем»
Его спутница, милосердная, словно старшая сестра, некогда вздыхала перед ним об этом — сокрушалась, что жестокое варварское племя столь безверно.
Да, она, конечно, не верит в богов, подумал он. Но разве сам он не относится точно так же к севасту Золотого дворца?
Если бы вознесение было даровано ей, она тоже склонила бы голову перед севастом.
Если бы решимость отомстить владела им, он тоже стал бы лгать, прикрываясь именем бога.
Музыкант, гордый музыкант, музыкант, не считающий себя гордым, — всегда в это верил.
Верил, что способен читать невысказанную скорбь в сердцах людей так же, как читает её мысли.
Так прошло много времени. Пока мятежные грёзы не обратились в ничто в сиянии пневмы,
Пока давние обиды и милости не угасли окончательно, и бесчисленные рассеянные воли не обрели покой в водных артериях,
Лишь в последний миг, взглянув на златовласого Путешественника, музыкант наконец осознал:
До самого последнего мгновения никто не может утверждать, что понимает чужое сердце.
Не только она. Неистовство дружища, милосердие спутницы, великий замысел Царя богов —
Всё это — он не мог утверждать, что способен понять в полной мере.
Быть может, все симфонии этого мира — лишь разрозненные фрагменты, которым не суждено слиться воедино,
Все живые существа, дрейфующие в высоком море, в конце концов лишь отзываются эхом в своём собственном одиночестве.
— Но это уже давно не имеет значения. Больше не имеет значения.
Все возвышенные и низменные, чистые и грязные мечты,
в конце концов всегда подобны лёгкому дождю, что, падая, вливается в бескрайние воды,
всегда подобна той слезе, что скатилась, когда она прижала к груди его изувеченное тело,
Беззвучно растворяясь в Эи, сотканной из смены дня и ночи.
Златовласый дружище, поглаживая великолепное пурпурное одеяние, склонился к уху музыканта и прошептал тихим голосом.
«Мой добрый друг, мой брат, подними голову и взгляни на этих невежественных рабов»
В голосе, нежном, словно песня и мёд, как всегда сквозило неприкрытое высокомерие.
«Глупая чернь, вообразившая, что тяжкое бремя, возложенное на нас, — не что иное, как праздная роскошь и порочные наслаждения»
«Как жаль, как жаль... Столь дивное соло — и всё же лишь низвергнуто в бренную пыль мирскую»
Музыкант прекратил перебирать струны и, не возразив, лишь испустил тихий вздох.
Да уж. Хоть и способна пробудить кости земли, явить чудо, немыслимое для простых смертных,
Долг Настройки инструмента, очищающей скорбь бесчисленных вод, по сути своей всё так же сжигает душу, словно хворост.
Скорбь, боль и ненависть, что текут по высоким каналам, — всё это они должны гармонизировать и очищать,
дабы великий обет сострадания Царя богов, обитающего в Золотом дворце, — обет спасения всех живых существ — мог воплотиться в явь.
«Не позволяй гордыне и высокомерию застить твой взор, мой добрый друг, мой брат»
«Мы удостоились вознесения именно для того, чтобы направлять и спасать тех невежественных рабов, о которых ты говоришь»
«Если ты испытываешь к ним лишь презрение, как же ты сможешь исполнить безупречную мелодию Севаста?»
Златовласый дружище холодно хмыкнул, упрекая его в слабости, а затем сел рядом с ним и тронул струны Джинна,
Вслед за затихающим эхом струн в его мыслях, которые должны были быть безупречны, всплыл призрак минувших дней.
В те времена он тоже был одним из тех невежественных людей ушедших времён, лелеявшим то, что ныне представляется не более чем слабостью — надежды,
Но лунный свет цвета воды и нежные слова любви растворились в рёве боевых рогов, оставив лишь неисполнимые клятвы.
Быть может, ему и вовсе не следовало становиться гармостом, думал он, ведь он никогда не питал никаких возвышенных безумных грёз,
Он лишь, как и прежде, втайне надеялся, что потомки высокого моря будут избавлены хотя бы от малой толики страданий.
«Она никогда не верила ни в каких богов, ведь те, кто верит в богов, не стали бы творить зверства, прикрываясь их именем»
Его спутница, милосердная, словно старшая сестра, некогда вздыхала перед ним об этом — сокрушалась, что жестокое варварское племя столь безверно.
Да, она, конечно, не верит в богов, подумал он. Но разве сам он не относится точно так же к севасту Золотого дворца?
Если бы вознесение было даровано ей, она тоже склонила бы голову перед севастом.
Если бы решимость отомстить владела им, он тоже стал бы лгать, прикрываясь именем бога.
Музыкант, гордый музыкант, музыкант, не считающий себя гордым, — всегда в это верил.
Верил, что способен читать невысказанную скорбь в сердцах людей так же, как читает её мысли.
Так прошло много времени. Пока мятежные грёзы не обратились в ничто в сиянии пневмы,
Пока давние обиды и милости не угасли окончательно, и бесчисленные рассеянные воли не обрели покой в водных артериях,
Лишь в последний миг, взглянув на златовласого Путешественника, музыкант наконец осознал:
До самого последнего мгновения никто не может утверждать, что понимает чужое сердце.
Не только она. Неистовство дружища, милосердие спутницы, великий замысел Царя богов —
Всё это — он не мог утверждать, что способен понять в полной мере.
Быть может, все симфонии этого мира — лишь разрозненные фрагменты, которым не суждено слиться воедино,
Все живые существа, дрейфующие в высоком море, в конце концов лишь отзываются эхом в своём собственном одиночестве.
— Но это уже давно не имеет значения. Больше не имеет значения.
Все возвышенные и низменные, чистые и грязные мечты,
в конце концов всегда подобны лёгкому дождю, что, падая, вливается в бескрайние воды,
всегда подобна той слезе, что скатилась, когда она прижала к груди его изувеченное тело,
Беззвучно растворяясь в Эи, сотканной из смены дня и ночи.